В школу я пошёл в 1979 году, в Харькове. Первый класс у нас находился прямо на территории военного авиационного училища. Не просто в городке, а внутри самого училища: выходишь из школы — впереди караульное помещение и кинологический центр. Мы были последним первым классом в старой школе. Ко второму нам построили новую — харьковскую школу № 75, и дальше мы учились уже там.
Пока школа находилась внутри, «А» класс старались набирать преимущественно из детей военнослужащих. Больших микрорайонов вокруг тогда ещё не было, они появились позже. Было много ребят из окрестных посёлков — Восточного, Пятихаток и других. Классы были большие, и дети из посёлков учились вместе с нами, но основой нашего класса оставались военные семьи.
Эти классы можно было назвать несколько элитарными. В каком смысле? Просто, по моим наблюдениям, у многих мам, чьи мужья служили, было больше времени заниматься детьми. Общая подготовка получалась немного лучше, и потом «А» классы так и шли по школе несколько выделенными. Мы были последним таким набором.
Сама школа началась у меня своеобразно. Праздник с родителями устроили 31 августа, а первое сентября решили сделать хоть и праздничным, но уже учебным днём. Однако мы с товарищем его прогуляли.
Школа-то была внутри знакомого городка. Мы пошли, шли-шли, по пути нашли каштаны. Начали делать в них отверстия, соединять в какие-то молекулы — благо было чем. Потом стали жечь сухие листья, потом ещё что-то. В общем, до школы первого сентября не дошли.
Нас никто особенно не хватился. Все знали, что мы внутри городка, куда нам деться? Может, мало ли, живот расстроился. Потом, конечно, поругали. Но это было потом.
Второго сентября проверяли скорость чтения, чтобы понять, кто что умеет. Были дети, которые с трудом набирали десять слов в минуту. У меня оказался лучший результат — 115. Следующим был мой друг Андрей, у него было 110.
Читали мы, по-моему, «Воробьишко» Максима Горького. Там был воробей Пудик, который выпендривался перед родителями, в конце концов выпал из гнезда и чуть не попал кошке. Мама ценой собственного хвоста его спасла.
Когда мы вернулись из школы, день был ещё совсем светлый. Нас встретили товарищи помладше и начали расспрашивать: как там, что там? Рассказ о проверке чтения многих потряс, кого-то удручил. Стали выяснять, на каком произведении проверяют. Может, хотели заранее выучить. Ну и вообще — что мы читали?
Я выдал им собственную версию «Воробьишки».
Действие происходило в военном городке. Нам это было родное, но я решил не привязывать всё совсем уж к нашему и выбрал танковую часть. Надо же было красиво наврать. Хотя вопрос был не в том, чтобы наврать: я просто любил что-нибудь посочинять.
В городке стоял заброшенный танк. Никого это не удивило: у нас регулярно стояли самолёты. Где-нибудь случалась авария, самолёт после первоначального обследования привозили в училище, огораживали, проводили экспертизу. Она могла длиться год, полтора. Потом забор убирали, а самолёт ещё несколько лет стоял там, где до него могли добраться дети. Драгметаллы и вооружение снимали, а дальше мы лазили и отковыривали, что хотелось. Для многих поколений детей городка это было целое занятие.
Поэтому танк слушатели приняли совершенно спокойно.
В стволе танка жила семья воробьёв. Самого продвинутого в оригинале звали Пудиком, но мне это имя ничего не сказало, и у меня он стал Чудиком. Чудик заметил, что за ними следит кошка. Она знала, что внутри есть мясистые, упитанные воробьишки, и пыталась к ним пробраться.
Он решил что-нибудь предпринять. Продвинулся в глубь ствола, добрался до закрытой казённой части и обнаружил, что там остался снаряд. Это наших тоже не удивило. С самолётов вооружение бывало снято не полностью, и в руках у ребят могла оказаться какая-нибудь многоствольная пушка. Естественно, уже непригодная для стрельбы, но с сохранившимся внешним видом. В течение дня её, конечно, отбирали. Так что оставшийся в танке снаряд вполне укладывался в представления моей публики.
Чудик начал уговаривать родителей переехать: в железном стволе холодно. Даже надёргал где-то пуха из танковых шлемофонов для нового гнезда. Как он до них добрался, сейчас уже не помню. В конце концов семья переселилась поближе к высоковольтному трансформатору на столбе: тот всё время был тёплый. Другие воробьи помогли устроиться.
Кошка переезда не заметила и продолжала караулить старое жильё.
А дальше моя фантазия рванула особенно замечательно. Воробей договорился с барсуком. Откуда взялся барсук — я и сам не знаю. Наверное, что-то наслоилось от Льюиса Кэрролла, «Охоты на Снарка» и всей этой компании.
Кошка тем временем договорилась с другими кошками. Они подставили какую-то палку и помогли ей добраться до ствола. Как только она туда залезла, друг воробья барсук выстрелил из танка.
Куда делась кошка, никто не знал. То ли её разорвало, то ли она улетела в космос. Во всяком случае, больше её никто не видел. Остальные кошки сильно оглохли и долго плохо слышали, поэтому охотиться на воробьёв не могли.
За это время воробьи так размножились, что им стало тесно. И они улетели в Китай.
Это был ещё один неожиданный поворот. Я уже откуда-то знал историю китайской борьбы с воробьями: помнил какие-то чёрно-белые кадры. Их обвиняли в том, что они съедают урожай, уничтожали, а потом урожаем занялись сельскохозяйственные вредители. В моей версии всё получило дополнительное объяснение.
Воробьи из танковой части узнали, что в Китае большие свободные площади, договорились с перелётными птицами и отправились туда. А местные кошки оказались слабоваты, к танковым воробьям не привыкли. Воробьи расплодились настолько, что китайцам пришлось начинать с ними войну.
Сам Чудик никуда не улетал. Он остался жить у трансформатора в харьковской танковой части, обзавёлся большой семьёй и регулярно производил очень умных детей, которых кошки боялись. Я уже знал, что отдельный воробей может прожить долго, и долголетие главного героя меня не смущало.
Народу рассказ понравился. В моей интерпретации.
В тот же вечер, 2 сентября 1979 года, папа записал эту историю с моих слов в тетрадку. Я кое-что поправлял, участвовал в редактуре. И эта запись у нас осталась. Названия у рассказа тогда не было. «Воробьишко с танком» — это я уже сейчас так его назвал.
Кстати, в тот период мне очень не нравился мягкий знак в слове «тетрадь». Казалось, без него слово звучит солиднее и жёстче: «Тетрад». Почти манускрипт.
Наверное, это вызывало у меня массу ассоциаций. Я уже знал приставки: «тетра-» связывалась с числом четыре. Где-то рядом по звучанию был Царьград и ещё что-то такое. В общем, слово тянуло за собой что-то мощное, монументальное и суровое. А тут — мягкий знак.
И первой тетрадкой, которую я особенно аккуратно, практически без следов превратил из «тетради» в «тетрад», стала как раз та, куда папа записал рассказ про воробьишку. Ну а дальше понеслось: какое-то время я везде аккуратненько вымарывал мягкий знак в надписи «тетрадь». Учителя периодически замечали, ругали. Но мягкий знак я всё равно вымарывал.
В удалении надписей я достиг таких высот, что потом, уже в средних классах, меня пытались привлечь к удалению двоек и прочему «переформатированию». Но я отказался: «Научить могу, а сам участвовать в вашем изменении оценок не хочу. Мозгов вам это не добавит, и всё равно потом всплывёт».
Вот поэтому первым днём своего писательства я считаю именно 2 сентября. Истории я сочинял и раньше, но эта стала первой записанной — с моей правкой, со всем. Потом в младших классах ещё кое-что записывалось, но первой была вот эта история про воробьишку Чудика и танк.
Источники и материалы Авторские воспоминания Александра Альбова (Алвера). Записано со слов автора 17 ноября 2026 года.
← Маскировка бобров · Все рассказы · Откуда берутся Маугли →